montrealex (montrealex) wrote,
montrealex
montrealex

Студенты иняза на картошке. Эпизод третий. Жизнеопределяющий.

Картошка – 3. Совхоз «Ильинский»

А вот третий картофельный студенческий сезон перевернул самым неожиданным и решительным образом и к самому лучшему, слава Богу, всю мою жизнь. Только вот для того, чтобы связно его изложить, потребуется немало букв, так что запасись терпением, читатель.      

Это дело было на четвёртом курсе, то бишь в 1977 году осенью. Летом мы с С.С. и покойной Галкой Шевченко побалдели вожатыми в пионерлагере под Сосновцом, где самым примечательным событием было утопление физрука. Случилось это, правда, уже после того, как мы уехали, а физрук остался на вторую смену. Я потом в местной газете прочитал некролог. Так вот в этом лагере вожатым работал учитель труда Сосновецкой школы некто Коля Верховский, для которого встреча с нами тоже станет поворотным пунктом в жизни, потому что он бросит свою жену и сына и переедет в Петрозаводск, где будет жить даже вначале в нашей общаге на Ленина, которой уже нет, теперь на месте комнаты номер 5 раздевалка. Как нет, впрочем, и Коли, умершего в конце прошлого века, так и не оправившись от автомобильной аварии.

           Так вот, причём тут Коля? Да просто взбрелу С.С. от совхозной тоски подбить меня на авантюру и съездить в гости к Коле, в тот самый Сосновец прямо из совхоза Ильинский Олонецкого района. Мы то ли написали, то ли позвонили нашим подружкам с пятого курса и попросили их прислать телеграмму о том, что нас «приглашают на свадьбу в Сосновец», что подружки и сделали. Только по уму-то телеграмма должна быть заверена где-то, в ЗАГСе, к примеру, чего в нашем случае не было сделано. Словом, сели мы в мурманский поезд и прибыли поутру в тот самый Сосновец. Пришли прямо в школу и выяснили, что Коля уехал на машине на целый день в Беломорск и вернётся к вечеру. Пошли подкрепиться в местную столовую и едва начали трапезу, как к нам подвалил какой-то полупьяный мужик старше нас примерно втрое с непочатой бутылкой водки и банкой бычков или килек «в томате» (фирменная закусь по тем временам) и как-то сразу с нами сдружился. Мы направились к нему домой, где пили, спорили по поводу футбола и боления за «Динамо» или «Спартак» (мне было фиолетово и то и другое), где С. кричал на него что-то вроде: « А ты зачем, сука, у финнов Сортавала и Выборг забрал?!», потому как мужик был ветераном Карельского фронта, ну и всяко разно. Вконец очумевши, но ещё на ногах пошли уже под вечер и нашли Колю Верховского в той же школе. Потом ночевали у него, ездили в Беломорск к подругам-пионервожатым, с которыми сошлись во время лагеря. Словом славно провели недельку или больше. Но всё хорошее в жизни кончается, и надо было возвращаться в совхоз. В совхозе начальниками над нами были, как сейчас помню, Куликов, препод немецкой кафедры, и Карельский из кабинета звукозаписи, тоже покойный, погиб в автокатастрофе потом, уже в перестройку. Он некоторое время был директором гостиницы «Северная». Недолго думая и не шибко смотря на нашу липовую телеграмму «с вызовом на свадьбу» мы были отправлены в Петрозаводск прямиком к ректору Бритвихину, которому и должны были дать объяснения. Тут я, надо сказать, приуныл, потому что был я отличником и мне совсем не хотелось иметь ни выговоров ни прочих неприятностей. С. меня успокаивал как мог:

           «Не ссы, Бритвихин с моим папашей в одном институте учились и вообще они кореша, так что, ну, пожурит немного, этим дело и кончится.»



           Успокоился я ненадолго. Дело в том, что как раз в этом месяце ректор Бритвихин был в отпуске, а замещал его ... бывший военный прокурор фамилию которого я не помню, потому что сделал всё, чтобы в своё время забыть о нём, как о кошмаре. Когда мы явились под его рыбье-стеклянные очи, он встретил нас приветствием: «А, дезертиры! Ну садитесь, пишите объяснительные.»

           Мы написали что-то типа: «инкриминируемое нам оставление совхоза не совсем правомочно, ибо у нас было на то основание, как-то: телеграмма и т.д.», что-то такое ёрническое, одним словом. Прокурор только взглянул на бумаги, а потом протянул:

           «Ага, вот как раз такие бумаги мне на фронте писали дезертиры. А я их быстро под трибунал, а потом - в расход! Давайте-ка не придуряйтесь, а пишите нормальные, ГРАЖДАНСКИЕ объяснительные!».

           Ну, написали тут же гражданские. Так, мол и так, раскаиваемся, согласные на любое наказание, но хотим искупить вину, оставаясь в любимом ВУЗе. Прокурор одобрил и вынес вердикт:

           «Ну, С.мы отчислим, так как у него строгий выговор уже есть».

           С. года за два до этого умудрился дистанционно, через дверь, но тем не менее послать на йух...проректора по хозяйственной части, который ходил с проверкой по общежитию, чего С., будучи сильно перешоффе, знать не мог и принял его за студента, непонятно почему ломившегося в дверь. Тогда дело закончилось тем, что его выгнали из общаги и если бы не заступничество матери Н.И., которая была доцентом кафедры естественно-географического фака нашего института, то парень мог бы и вовсе вылететь. Н. же имела на Серёгу виды как на жениха, да и вообще жил он после этого некоторое время у них в четырёхкомнатной огромной квартире в центре города практически напротив общежития, но чемодан с одеждой хранил в автоматической камере хранения. Когда мы ходили в баню, то приходили на вокзал и он доставал оттуда чистое бельё. Потом в общежитии его всё же восстановили. Мне ещё повезло, что во время того эпизода с посыланием ректора я не жил с ним в одной комнате, я бы точно из ВУЗа вылетел, потому что защитников в виде завкафедр у меня не имелось. Кстати, мама Н.И. повесилась в своей квартире в разгар перестройки, и ходили слухи, что ей грозило разоблачение в прессе как сотрудницы КГБ, что она предоставляла свою квартиру для встреч сексотов с сотрудниками КГБ и проч., что было в общем-то не так и страшно, потому что стучали все, кто мог и кому было на кого, но вот она оказалась совестлтвой. как тот Пуго, в тушку которого забили заряд в 1991 году.

           «Ну а Н. (то есть меня), посмотрим что с ним делать, но, думаю, что минимум «строгача» обеспечим. Пока же вы оба поступаете в распоряжение проректора по хозяйственной части».

           Того самомого, кстати, посланного С. на три буквы проректора! Неисповедомы пути студенческие! Кстати, проректор оказался мужиком вполне приличным, сказал, что чтож вы, дураки, бумаги-то не выправили про поездку. «Без бумажки ты букашка, а с бумажкой – человек!» - изрёк проректор впервые тогда мной услышанную присказку, которую как мелодраму и как фарс и как трагедию так часто и на все лады исполняли в Совдепии и исполняют по сб пору на Руси.

           Так и вправду дураки были. Коля Верховский ведь предлагал «за шоколадку» сделать у местной фельдшерицы любую справку. Ну, да, ветер в головах свистел. Одним словом, проректор по хозчасти выдал нам два лома и две лопаты, провёл нас к родной общаге и показал место за киоском «Союзпечати».

           «Вот тут, под асфальтом, метра два вниз, просел грунт и сломал своей тяжестью чугунную трубу, сказал он, «Ваша задача – до неё докопаться.»

           Следующие три дня мы вставали в 6 утра, съедали по булке с бутылкой молока и долбили асфальт, после чего копали грунт. По 10 часов в день. Мимо проходили знакомые и друзья, которые удивлялись, чего это такое мы роем в центре города, на что мы скромно, как Том Сойер, отвечали, что нам это дело так нравится, что мы не можем оторваться.

           Яму таки выкопали, трубу заменили, кстати из неё извлекли целые кружки, вилки и ложки и другого всякого добра, которое ну никак вроде не должно было пройти сквозь унитазы – единственную дверь в канализацию, но вот надож ты, прошло! Потом её закопали, я уехал домой до конца картофельного сезона, С. не помню что делал тогда, а когда я приехал продолжать учёбу, обнаружил, что мне и С. объявлены просто выговоры, с меня снята повышенная стипендия, но оставлена простая, то есть я буду получать целый семестр, до сдачи очередных экзаменов не 46 а 40 рублей, но что «за оперативное устранение аварии» нам одновременно объявлена благодарность и выписана денежная премия то ли в 40 то ли в 60 рублей каждому, так что выиграли мы больше, чем проиграли и не гнили на картошке к тому же. Помню хорошо, как наша любимая декан Мейми Севандер с некоторой такой укоряюще-восторженной интонацией говорила на каком-то собрании:

« Ну и прохиндеи эти двое! Их гонят из совхоза, объявляют выговоры и тут же поощряют! Никогда в истории иняза такого не было ещё!».

Ну и да. Прохиндеи и есть. Вот оба уже больше дюжины лет прохиндействуем в Монреале.

Но тут уже утомлённый читатель вправе и спросить:

«Ну и? Как же такой пустяк мог перевернуть твою жизнь, да ещё решительным образом?»

А вот таким, отвечу, и тут опять надо будет читателю терпением изрядным запастись, ибо повествование немаленькое и буквов снова будет много.

На пятом курсе на картошку нас не гоняли, мы с С. успешно закончили институт и распределились преподавателями иностранных языков в школы в одном районе, неподалёку друг от друга. Я выбрал посёлок Харлу, а Серёжа, посёлок Хийденсельга в Питкярантском районе. В то время парням было важно выбрать для распределения именно рабочий посёлок или районный центр, а не школу в сельской местности, потому что из первых мест в армию забирали сразу же (в пединститутах никогда не было военных кафедр1]), а в сельской местности учитель обязан был отработать три года, а потом гремел в армию. После армии же, которая для срочнослужащих с высшим образованием продолжалась на полгода меньше, ты был свободен как ветер.

И тут важно отметить, что Харлу был выбран мной не случайно, а потому ещё, что это был самый ближний к моему родному городу Сортавала пункт, имевшийся в списке на распределение и я на выходные приезжал к маме, обычно в субботу после полудня, а уезжал в Харлу на автобусе, который шёл 50 минут, к началу школьного дня в понедельник. В субботу же и воскресенье я вёл дискотеки в местном доме культуры. Был диджеем, так сказать. Дискотеки, как явление тогда совсем новое, пользовались большой популярностью, первая в Петрозаводске тоже была организована нами в институте, и Сортавальская тоже была популярна, Уже после того, как меня забрали-таки в армию, даже приезжал её снимать на кино, видеокамер в 1979 году ещё не было, САМ Сергей Спиридонов, ныне Генеральный Продюсер чего-то там, а тогда – редактор «Молодёжки» (Редакции молодёжных программ Карельского ТВ) и передачи 99-209.

Но речь, конечно, не о дискотеке, а о том, что через некоторое время познакомился я на ней с одним молодым человеком по имени Стас. Этот Стас был начальником особого отдела Сортавальского погранотряда. Вроде капитан был по званию, но вот фамилию не помню. Не знаю и никогда не узнаю, ходил ли он со скуки на наши дискотеки или по долгу службы, совмещая таким образом приятное с полезным, только мы подружились, нашлись какие-то общие темы для разговоров, он пропросил меня перевести с французского содержание песни «Эмманюэль», фильм этот прошёл совсем недавно (1973-74) с большим триумфом на Западе, и у Стаса была пластинка «сорокопятка» с изображением на обложке этой самой голой Эмманюэль, то бишь Сильвии Кристель, восседающей в соломенном кресле. Немного отвлекаясь, замечу, что тогда я ещё не знал, что текст и музыку песни написал Пьер Башле (Pierre Bachelet), который станет одним из моих любимых мелодистов. На мой непросвящённый взгляд эта великая фигура на поле современного шансона совершенно несправедливо не получила подобающей оценки современников. Может быть в силу скромности самого Пьера, особенно в последние, «послеэмманюэльные» годы. Он умер от рака лёгких в 2005 году. Ну и приколько то, что даже некоторый российские критики до сих пор не могут правильно произнести имя режиссёра фильма Жюста Жакена Just Jaeckin называя его Джастом Джэкиным.

И вот уже по весне 1979 года, когда призыв мой в ряды советской армии неумолимо надвигался, Стас завёл со мной речь именно об этом и спросил, что я думаю об армии. Ну что я думал? Да ничего, надо было идти, никуда не денешься. Тогда он спросил:

«А как ты смотришь на то, чтобы служить в Сортавала?»

Ну и ни фига себе вопрос! Конечно я смотрю на эту перспективу только так как и могу смотреть, то есть как на хрустальную мечту, которой никогда не суждено сбыться.

«Это всё реально, - сказал Стас. Если ты не против (!?), то я тебя переброшу из Питкярантского военкомата в Сортавальский, ты пойдёшь в погранвойска, ну в «учебке» придётся побегать, но ничего, для здоровья полезно, потом через пару месяцев дадим сержанта и будешь у нас в погранотряде освобождённым секретарём комсомольской организации, даже ночевать сможешь дома.»

У меня аж «в зобу дыханье спёрло».

«Ну и чудненько, сказал Стас, значит, по рукам!»

Ясен пень, по рукам. Сижу я в своём Харлу в комнате в общежитии, слава те господи с паровым отоплением и холодной водопроводной водой, хоть и с деревянным туалетом на дворе и жду, когда меня призовут, конечно, совершенно не готовясь к урокам, а бухая чуть ли не через день со своими подружками с верхнего этажа (всего их два этажа и было) нашего общежития. Кстати, отношения между нами были исключительно платоническими, хотя, похоже, вахтёрша настучала моей экс-супруге, которая приезжала один раз ко мне в Харлу то ли в феврале, то ли в марте 1979 года, что я слишком часто хаживал наверх, проходя мимо неё, так как это было неминуемо. Но всё, что мы там делали, были разговоры, слушание музыки и питьё водки, иногда с выходом на квартиру к друзьям этих самых подружек. Впрочем, это ветвь совершенно другой темы воспоминаний.

Вдруг приезжает как-то вечером, уже в марте, Стас на своём «уазике» с шофёром, ему по штату было положено, и огорошивает меня скорбным известием о том, что весной 1979 года призыва в погранвойска нет. В отличие от других родов войск в погранцы набирали один раз в году и вроде этот набор чередовался: один весной, через год осенью. Картина маслом, конечно. Расстроился я сильно, взгрустнул, ну и, наверное, выпил опять же с тремя подружками.

Готовлюсь уже идти в ряды обычным порядком, как вдруг тот же Стас на том же уазике приезжает, весь сияющий.

«Есть набор в погранвойска этой весной!»

Немая сцена из «Ревизора» была ему ответом.

«Но набирают в Москву. А в Москве единственная пограничная часть – в Шереметьево 2. Тебе, со знанием языков, туда прямая дорога, будешь паспорта у иностранцев проверять. Согласен?»

Ну ещё бы нет!

В общем, перкидывает меня Стас в эту команду, я увольняюсь со школы, причём, поскольку отношения с директоршей средней школы посёлка Харлу у меня были хуже некуда и на уроки я, честно говоря, последнее время сильно забил, хотя и проводил их с огоньком и весело, с младшими мы играли в мяч и разучивали «Жё жу» и «Жё не жу па», что их сильно веселило, как и причастие прошедшего времени французского глагола «терять», что звучало «пердю», ну а со старшими, кто хотел, конечно, мы разбирали тексты «Аббы» типа «Я поцеловала учителя, Деньги-деньги, или Супрер-трупер». Так вот, директорша неоднократно грозила мне, что напишет плохую характеристику. Характеристика мне была совершенно по фигу, кому она нужна в армии? Но это было дело принципа и однажды во время одного из учительских собраний, которые я никогда не посещал, а все остальные учителя во главе с директором посещали, я взял спрятанный ею в ящике стола ключ от сейфа, достал печать школы и наставил себе оттисков на чистых листах про запас. Напечатать на одном из листов отличную характеристику и подделать подпись было делом нехитрым, но всё это, конечно, не понадобилось совсем. Удовлетворённость от удачно провёрнутой операции тем не менее осталась.



 

[1] Несмотря на это, двое парней с нашего факультета, не считая описанных выше «гэбистов с младых ногтей» Лёши Морозова и Толи Борзова от обязательной службы в армии увильнули. Один, Миша Беляев, был сыном какой-то шишки в КГБ Карелии, другой, Штыков, забыл имя, был отпрыском секретаря обкома. Обоих их папашки устроили на лето на военную кафедру в соседний университет.

Tags: Армия, КГБ, Студенчество
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments