montrealex (montrealex) wrote,
montrealex
montrealex

Душевный рассказ Э. Резника (не знаю, кто таков). Может и боян...



Про дедушку Ленина я знал всё. И как он баловался с детишками кипяточком. И как тягал бревно на субботнике, а Надежду Константиновну в Разливе. И про письмо молоком, и про всякое Шушенское. Всё знал.

Октябрятская звёздочка не тускнела. Я нарочно слюнил её каждое утро, чтобы Екатерина Семеновна не называла меня засранцем. Она любила повторять:

— Врёшь, засранец! Вон и звёздочка у тебя потускнела.

А у меня не тускнела.

Когда папа сказал, что мы едем в Москву, я обрадовался.

— К дедушке Ленину! — запрыгал козликом.

— К дяде Срулю, — корректно поправил папа.

Сруль меня сразил.

— Хочу к Ленину! — заупрямился я.

Мама успокаивала.

— Сперва к дяде, потом к дедушке.

— Пусть к дяде, — хныкал я, — только не к Срулю!..

Мама потянула папу за локоть, зашипела:

— При ребёнке зови его Израилем!

И тут же мне:

— Поедем к Израилю, да?

Свет в очах померк.

Я завопил и, вцепившись руками в звёздочку, бросился наутёк. Материнские руки нежно ухватили за шиворот.

— Не поеду в Израиль! — бился я в истерике.

— Тихо! — затравленно озираясь, шептала мама. — Не в Израиль, а к дяде Срулю, в Москву.

— Хоть к Срулю, хоть куда, только не в Израиль!

Папа пошёл на кухню, откупорил бутылку. Мама на него не злилась.

Москва оказалась большой, дядя маленьким. Я стеснялся его имени и называл «дядя Дядя». Вообще-то он был добрым. Угощал конфетами. Но я не брал. От мысли, что они побывали у Срули, меня тошнило. Однако, разговаривать с ним, отвернувшись к стенке, любил.

— Дядя Дядя, а где дедушка Ленин?.. А почему не в Смольном?.. А Екатерина Семеновна говорила, что у него есть близнец — Партия… Дядя Дядя, а Партия девочка?.. А как же она близнец, у неё тоже борода?





Дядя, как и дедушка Ленин, знал несколько языков. Когда я что-то рассказывал, он всегда посмеивался, и называл Екатерину Семёновну «дрекенкоп», что по-древнегречески означало — классная руководительница.

— Давай отведём его в мавзолей! — вздыхала мама. — Ребёнок же просит.

Папа стоял на своём.

— Зачем же в мавзолей? Давай сразу в морг. Там больше трупов, пусть выберет посвежее.

— А Екатерина Семеновна говорила, что он живее всех живых! — голосил я.

— Твоя Екатерина Семеновна, — цедил папа, — такая б-б… большевик со стажем. Она тебе расскажет, эта передовица!.. Её весь райком…

— Да, — шмыгал я носом, — она на доске почёта.

— Во-во… И на доске, и под забором.

Потянув папу за локоть, мама зашипела.

— Да идите вы… в мавзолей! — отмахнулся он.

— Ура! Идём к дедушке Ленину.

И мы вошли в метро.

Колхозницы со снопами пялились по-бычьи. Рабочие грозили молотками. Я показал им язык, и бегущие ступеньки унесли меня прочь.

На Красной Площади продавали мороженое. Шоколадное эскимо. «Мороженое и Ленин, — подумал я, — что ещё надо?»

Детское счастье незатейливо.

Папа встал за потной тёткой.

— Хотел в мавзолей — стой! — сказал он, поправляя на мне панамку.

Мороженое капнуло на сандалик.

— Это за чулками? — всхлипнул я горестно. (Мама говорила, что без чулок из Москвы не уедет).

— За Лениным, — вздохнул папа.

— А его можно купить?

— Нет. Только покататься.

Людская цепочка петляла, изгибалась, то сжимаясь пружиной, то вытягиваясь тонкой лентой. Конца ей не было. Мы топтались. Солнце палило.

— Есть у революции начало, нет у революции конца… — бормотал папа непонятное.

Периодически меня отводили в тень, поили и поливали из фляги.

— Может, у него обед? — предположил я.

— Проверим.

Оставив маму за потной тёткой, мы двинулись вдоль живого ручейка к мраморному кубическому домику.

— Пиво! — всё повторял папа, протирая лоб платочком. — Ни одной бочки. Кремль называется…

От скуки я едва не проковырял в носу дырку. Секундная стрелка двигалась, минутная ползла, часовая прилипла. Два раза я терял сознание, три — ел мороженое, четыре — ходил в туалет, раз семь хныкал. Потом со мной приключилась истерика.

— Пусть меня простит дедушка Ленин! — орал я. — Пусть Екатерина Семеновна простит, но я хочу к дяде Срулю, в Израиль!

Люди оборачивались. Тётка, со словами «я тут стояла!» ледоколом двинула вперёд, обставив нас на добрый десяток.

Мама, сделав отсутствующее лицо, тихо проговорила: «Чей это ребёнок? Кто потерял ребёнка?» Папа ощутимо врезал под попу.

— Ленин так Ленин, — подумал я, растирая кулаком сопли, и затих.

Последние полчаса клевал носом, сидя у папы на «копках-баранках».

У мавзолея встречали мужчины в одинаковых серых костюмах. Они держали пальцы на губах и очень забавно шипели. Папа поставил меня на брусчатку, взял за руку. Послюнив звёздочку, я спросил:

— Кто эти дяди?

— Ленинцы.

— Верные?

— Вернее не бывает.

Мы прошли тёмным коридором, скользнули за тяжёлую гардину. Потянуло холодом. Ленинцы были повсюду. Тусклая подсветка едва освещала щиколотки. Я спотыкался, тычась лицом в чей-то зад. Наступал на ноги. Ежесекундно озирался.

— Где же Ленин?

— Вон, — папа направил мою голову руками.

Больше я ничего не спрашивал.

— Он спит? — вжимаясь спиной в ствол акации, шмыгал я носом. Ответ меня страшил.

Папа кашлянул, строго посмотрел на маму.

— Говорил тебе, надо сразу в морг!

— Да, спит, — с вызовом проговорила мама.

— Съел отравленное яблоко?

— Угу.

— Кто ему дал, ведьма?

— Фани Каплан.

— Фани?

На душе стало совсем гадко. Так звали мою бабушку.

— Может, его поцеловать? — спросил я с надеждой.

— Прекрасная идея, — сказала мама. — Хороший мальчик.

— Я попрошу Екатерину Семеновну.

— Во-во, — скривился папа, — её разве что Ленин ещё не целовал. Передовицу!.

Эдуард Резник.
Subscribe

Recent Posts from This Journal

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments