montrealex (montrealex) wrote,
montrealex
montrealex

Category:

Мой комментарий к «100 лет со дня рождения Александра Исаевича Солженицына» от germanych

Хедрик Смит посвятил ему целую статью, с симпатией написал, но и о заблуждениях не забыл.

XVII - я глава так и называется

Солженицын и русская сущность России

Запад, наконец-то, разочаровался в Солженицыне, что говорит о том, что он с самого начала не понимал этого человека и самого понятия русской сущности России. Солженицын спутал ожидания иностранцев. Они не могли понять, как герой-диссидент, задокументировавший ужасы полицейского государства, может заодно поносить демократию. Для Запада стал помехой моральный абсолютизм Солженицына, человека, который оказался настолько одержим своей священной миссией очистить матушку-Россию от сталинизма и марксизма, что не перестал, подобно вулкану, выливать на читателя всё новые свои работы даже после того, как свободный мир вполне ими насытился. Появление солженицынского манифеста стало для всех шоком, потому что вместо модели открытого, урбанистического, построенного на научной основе общества, органично сливающегося с современным миром, писатель предложил мистическое видение будущего-прошлого, мечту о Святой Руси, возрождающейся благодаря обращению внутрь самой себя и отрывающейся от ХХ века. Люди на Западе, поспешив сосредоточиться на левых диссидентских движениях в СССР, бывших им ближе по взглядам, слишком быстро списали со счетов русских правых, сочтя их рецепты чересчур архаичными. А ведь религиозно-русофильские воззрения Солженицына - это целый синдром чувств и ощущений, испытываемых большим числом русских.
Сам Солженицын, как я обнаружил в первую же с ним встречу, не вписывается ни в какие заранее придуманные рамки. Никто не предполагает обнаружить в диссиденте диктатора, но, тем не менее, властный русский автократ проявился в нём почти с порога, когда я пришёл брать самое поразительное в моей жизни интервью.
Оно случилось в начале 1972 года, когда подобные мероприятия представляли опасность. Потому что тогда Солженицын жил под готовыми в любой момент сомкнуться над ним челюстями левиафана: одинокая, отчаянная душа, имевшая смелость претендовать на полную свободу как писатель, и бросить вызов всему аппарату советского государства, опубликовав за границей такие книги как «Раковый корпус» и «В круге первом», когда советские власти запретили их издание дома. Он был исключён из Союза писателей за идеологическую ересь. Встреча с ним была подобна вступлению в радиоактивную зону: последствия её были непредсказуемы.
Наше с ним свидание было организовано со всеми конспираторскими предосторожностями, чтобы о нём не узнали власти. Тайные переговоры велись через биолога-диссидента Жореса Медведева. Внутри помещений, из боязни «жучков», тема встречи не упоминалась ни разу. Медведев часто прибегал к закодированному языку. Мой партнёр по действу, Боб Кайзер из газеты «Вашингтон Пост», как-то раз услышал, как по телефону Медведев говорит о том, что он забыл портфель. Видя, что портфель при нём, Кайзер переспросил: «Вы о чём?». Жорес ответил, что это был сигнал к тому, что встреча с Солженицыным назначена на четверг 30 марта. Однажды вечером, когда Солженицына в Москве не было, мы прорепетировали проход мимо старого многоквартирного дома, выкрашенного в белый цвет, где должно было состояться интервью. Для того, чтобы согласовать вопросы, мы с Кайзером пошли на недействующий каток недалеко от Стадиона имени Ленина. Люди с Запада так напичканы сведениями о высылке Солженицына в Цюрих, что забыли, как уязвим он был до этого в течение нескольких лет, как постоянно опасался, что новый вызов властям зашвырнёт его снова в Сибирь, на верную медленную смерть, где он томился восемь лет и заболел раком после того, как был арестован за несколько критических замечаний о Сталине, посланных во время войны в письме другу.



В то время Солженицын был полным затворником. Его почти никто не видел, не говоря о том, чтобы взять у него интервью. Сенсацией было его величественно-молчаливое появление с непокрытой головой в стужу на похоронах Александра Твардовского в декабре 1971 года. Твардовский, либеральный редактор журнала «Новый мир», был человеком, убедившим Хрущёва опубликовать пронзительную повесть о сталинских лагерях «Один день из жизни Ивана Денисовича». Вторым появлением на публике, взбудоражившем общественность, был его приход в Московскую Консерваторию на концерт Мстислава Ростроповича, виолончелиста, вызвавшего гнев Кремля за то, что он приютил Солженицына на своей даче. Противоречивые мнения ходили о только что опубликованном на русском «Августе 1914-го». Назревала новая конфронтация с властями, потому что Солженицын с вызовом гнул свою линию на то, чтобы получить Нобелевскую премию по литературе, присуждённую ему в 1970-м году в Москве, в ходе частной церемонии. Он боялся уезжать из страны за её получением, думая, что Москва захлопнет перед ним дверь при попытке возвращения на родину.
Мы заранее условились с Кайзером, что встретимся в продуктовом магазине за несколько минут до полудня 20 марта, недалеко от квартиры 169 дома номер 12 на улице Горького, что любопытно, расположенного не на самой этой улице, а на квартал в глубине от неё. Когда мы проходили по боковой улочке, то заметили милиционера в форме, стоящего у входа в подъезд. Мы застыли на месте, как пара грабителей, застигнутых у сейфа в банке. Мы ожидали слежки, но никак не часового. За контакты с диссидентами куда меньшего калибра иностранных репортёров волокли на допросы в КГБ и высылали из страны. Нам совсем не хотелось, чтобы нас взяли до того, как мы увидим Солженицына.
«Как они могли узнать?» - прошептал Кайзер.
«Понятия не имею, - ответил я. – Может быть это тот же постовой, что «переехал» с ним с дачи Ростроповича?»
Мы сделали ещё несколько шагов, а потом решили повернуть обратно и обогнуть квартал, надеясь, что милиционер оказался там случайно. К счастью, когда мы вышли из-за угла, его уже не было, а на том месте, где он стоял, топталась какая-то babushka. Мы прошмыгнули в подъезд, бегом преодолели половину лестничных пролётов, позвонили в дверь и стали ждать, как нам показалось, целую вечность.
Дверь приоткрыл, лишь на десяток сантиметров, сам Солженицын. Его тёмные пронизывающие глаза впились в нас. Он изучал, обыскивал, проверял и вопрошал нас этим взором. Я мог видеть его окладистую рыжую бороду и серый свитер из мягкой шерсти под ней. Он был такой же, каким я видел его на немногих доступных фотографиях, только был выше и крупнее. Дверную цепочку он не снимал, а мы что-то мямлили про то, что нас послал Медведев. Удовлетворённый, он быстро снял цепочку и впустил нас, так же быстро захлопнув за нами дверь и снова вставив цепочку на место. Эта заговорщическая настороженность так и осталась с ним. Когда, три года спустя, я увижу его в Цюрихе, он всё ещё будет осторожничать. Даже находясь среди швейцарцев, он соорудит специальный замок на своих садовых воротах, и по-прежнему будет не доверять телефону.



Посмотреть обсуждение, содержащее этот комментарий




Tags: Солженицын
Subscribe

Posts from This Journal “Солженицын” Tag

  • Post a new comment

    Error

    default userpic
    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 2 comments